МАУ ИЦ «Норильские новости»

Землемер

Землемер

Землемер

В таймырской истории он остался истинным гуманистом. Но равнодушное, бесстрастное время не оставило памяти об Устрецком, кроме нескольких протокольных фраз ОГПУ. И оболганный, с обворованной памятью канул он в безвестность. Канул бы... Попытаемся хоть чуть разогнать мрак этого забвения.
Землемер

Продолжение. Начало в № 182.

Судьба Ленинградского научно–исследовательского института оленеводства («прародителя» нынешнего НИИСХ Крайнего Севера), как судьбы многих научных школ, принадлежавших к противоречиво известному Главсевморпути, величественно трагична: с 1934 года, со времен «кировского дела», в чекистском моровом поветрии, дувшем из–за кремлевских стен, смертельно универсальной кувалдой 58–й клепались железные и беспроигрышные «заговоры» от контрреволюционно–вредительских до западно–низкопоклоннических (ну, эти, «пустяк» — лет пять Белбалта или перековки на лесоповале), где не сотнями, тысячами исчезали таланты, просто люди... Где б сохраниться личным делам в институтских кадрах, коль сгорали они в кострах сталинских инквизиций бесследно, беспамятно, и лишь лиловый библиотечный поцелуйчик свидетельствует — жили–были...

Так и с С. А. Устрецким: отчет Север сберег, а человек словно и не жил! В пустынях истории погребены целые миры, цивилизации, миллионы судеб. Где сыскаться песчинке малой? И в буклете, изданном в 2007 году по случаю 70–летнего юбилея НИИСХ, о том безвременье пара строк, а начало времен ведется с 37–го, «межевого», когда, судя по раз уже упомянутому источнику, «Списку жертв...» по делу С. А. Устрецкого, не только агронома, но правозащитника (что удумал, вражина!), «окончательное решение было принято». И телеграммы в защиту «темных» ему не простились, и дострелили его, как достреливали вплоть до 1939 года «бунтовщиков» не только таймырских, по всему Северу.

Да вот ведь и Ж. Трошев в эпилоге своей «трагедии» пишет, когда «отряд Шорохова свою задачу блестяще выполнил», и, получив благодарность, командир Игарского ОГПУ удостоился докладом о победной реляции в Москве, у автора не нашлось «ни малейшего желания навеличивать преступников, толкнувших темные массы на вооруженное восстание, грабежи и кровопролитие...». Нет такого желания и у нас, но в число «подстрекателей» журналист, ничуть не усомнившись (качество не лишнее в исследовании подобных событий), вписывает С. А. Устрецкого. Отчего ж такая уверенность? А телеграммы, свидетели неопровержимые, на что?!

«Окрисполком. Иваненко. Неправильные действия некоторых товарищей привели к печальным последствиям. Необходима правительственная комиссия, полномочная разрешить все вопросы создавшегося положения в интересах национальных меньшинств. Нас задержали в тундре. Ценности сохраняются. Устрецкий, Ячменев, Новоселов, Сифоркин.

Продолжаем читать «Таймырскую трагедию» Трошева: «Из тона телеграммы ясно: задержанные еще не знают о продвижении отряда Шорохова. Думается, если бы они знали об этом, тон их телеграмм был бы иным, но, скорее всего, они бы воздержались давать оценку. Тем более такую, как Устрецкий, землеустроитель. Ему бы, главному землеустроителю Авамского района, вовремя размежевать оленьи пастбища, не допускать ущемления единоличников ради колхозов (!), а он, как и другие, «ищет неправильные действия некоторых товарищей», разумеется, не причисляя себя к таковым. Да и позднее он не признает, что произвольное размежевание родовых угодий, за что его задолго до волнения выдворили из тундры, вызвало не только обиды на него, но и породило немало ссор между соплеменниками. Но даже в критической обстановке Устрецкий ни минуты не сомневается в правильности своих действий. Ему мало телеграммы товарищей, и он пишет свою».

Приношу извинение читателю за столь обширное цитирование; по–видимому, добре объяснил старый чекист М. Н. Шорохов журналисту Трошеву про расстановку «классовых сил», «темные массы» и светлые образы все ведающего «гепеу». И где ж, интересно знать, «позднее не признает» Устрецкий своего преступного упёрства, не при камерном ли допросе с пристрастием? И откуда появилась эта нелепость про «выдворение из тундры» землемера Устрецкого? Нескрываемая пристрастность писателя «трагедий» (имеет на то право) крепко повлияла на алогичность изложения хроники событий, «портретов» действующих лиц, а небольшая толика приводимых фактов и вовсе свидетельствует против выводов писателя. Ну, во–первых, обвинив людей, написавших телеграмму, в трусости, двурушничестве, а попросту — в предательстве, тут же признает их демонстративный, публичный поступок, а Устрецкий «даже в критической обстановке... ни минуты не сомневается в правильности»! И что это за всесильное мессианство экспедиции Шорохова (с наганом за поясом), при котором все должны менять убеждения? Вот Устрецкий, к разочарованию автора, не изменил их и позднее. Что до сослагательного истолкования событий (кровавых и крайне деликатных в отыскании истин), то хотелось бы посоветовать опытному коллеге познакомиться с принципами историзма в писаниях (хотя б у теоретика Марка Блока): чего сегодня–то, с позиций новых идеологий России (в которой, кстати, особо похвастать нечем в домашнем оленеводстве, в т. ч. на Таймыре) бойко и смело вступаться за единоличника в ущерб колхозному строительству?! С кем вы и в какое время, уважаемый автор? Нам, немолодым журналистам, в ветрах и туманах перемен легко потерять себя... Но я не рецензент и не критик литературно излагаемых трагедий, я — защищаю честное имя и ищу справедливости.

В литературно излагаемой (с писательскими домыслами, надо понимать) версии восстания главный бандюган и водитель мятежа Бархатов «вкрадчиво» испрашивает у Ануфрия Нефедова, «повязанного» с ним кровью хатангских коммунистов Красноярова и Денисова, — упокой их грешные души, — посуливших «темным» темную из аэропланов с бомбами:

– Люди говорят, у тебя в Долганах жируют Сифоркин и Устрецкий?

– И Усольцев, — спокойно добавил Нефедов, не выказывая беспокойства...

А чего, спрашивается, в стане врага «жирует» землеустроитель Устрецкий, вызывавший обиды и порождавший ссоры соплеменников; как так?! Обидчиков (именно!) богобоязненные аборигены убивали, к стенке припертые обстоятельствами... И в тундре стенки расстрельные существуют. Оттого, отвечу я, что не «жировал» Устрецкий в Долганах, спасая «социмущество» — зооветпункта Волосянского аборигены не тронули, того более — сберегли человека, от которого слова худого никогда не слыхивали. «Темные» то — они, быть может, ликами и темны, но душа у народа, восставшего на несправедливость, светла оказалась. В подготовленном за год до восстания и прочитанном в Хатангском РИКе докладе «о культработе в тундре» Устрецкий выступает как гуманист, искренне желающий преображения народам Таймыра. Отложим ненадолго этот документ, «идеологическую» декларацию ученого и Земли Устроителя, так и не оцененного, не понятого писателем художественной документалистики (жанра, требующего осторожностей в фантазиях) таймырских хроник, чтобы, наконец, через почти 80 лет предоставить слово для защиты тому, кому в ней все эти годы было отказано.

Из «Доклада–отчета за время с 1 марта по 1 августа 1932 года зав. Волосянским зооветпунктом агронома Устрецкого С. А.

«Будучи в плену, воспользовался тем, что в одной куче оказались жители всех станков района к западу от Волосянки, собрал некоторые недостающие мне материалы, которые туземцы не хотели сообщать русским. Так, например, экспедиция по землеустроительству не могла добиться никаких данных от жителей станков Авам, Долганы, Тунгусы, Медвежий Яр и Самоедская Речка. Надо заметить, что хорошие отношения, установившиеся у меня на Волосянке с туземцами, были, конечно, известны всей тундре, принимая во внимание мой возраст, отношение ко мне хотя бы формально строгое — я сумел в обиходе дня получить нужные мне сведения, хотя и рисковал попасть под пули. На прилагаемой карте... Считаю необходимым в будущем...

Не правда ли, странно себя ведет трус и двурушник Устрецкий? А «жирует» как? «В связи с тем, что из аргиша Волосянского интеграла увезли чум, в котором я помещался, отобрали и дали балок, в котором можно было стоять только согнувшись, длиной как раз в рост, шириной — помещалось два человека. В нем и промаялись (с Сифоркиным, вероятно. — Ред.) до конца плена».

О всяческой беспристрастности и отсутствии «политической» роли Устрецкого в весеннем вооруженном противостоянии противников и сторонников коллективизации (какие, к дьяволу, единоличники?!) свидетельствует расстановка акцентов отчета:

1. Поездка в Хатангу.
2. Выезд в стадо.
3. Аргиш с Волосянки до Дудинки.
4. Разное.

Погодите, да тот ли это отчет, не год ли перепутан? Все так: 1932–й. А «Разное» — выходит, это и есть «таймырская трагедия», изложенная бесстрастно, «по ученому», по дням, коротко, ясно. Ведь в августе писал человек, по прошествии месяцев, будучи в Иркутске (где подозрительно много окажется участников таймырских событий впоследствии), и можно было себе позволить и эмоциональность, и живописание (как в рассказах о природе) — нет! бесстрастная хронология. Как будто не им писалось отчаянное, до буквы выстраданное:

«Только мирные переговоры, без оружия, дадут хорошие результаты, сохранят жизнь немногим русским, взятым в заложники. Необходима правительственная комиссия... Разрешить все вопросы... с учетом интересов национальных меньшинств и особенностей их быта. Устрецкий.

Продолжение следует.

Виктор МАСКИН

9 декабря 2010г. в 17:00
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Для комментирования мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо авторизоваться на сайт под своим логином.