Разглядеть смысл жизни в танце -- [Заполярная правда. №74 от 26.05.2006]

“Провинциальные танцы” для города, который провинцией себя не считает, провинциальными не показались. Екатеринбург в рамках “Таймырского кактуса” удивил не меньше прошлогоднего питерского “Канон–данса”: последний вызвал умиление и восторг, прозвучавший где–то в подсознании высокой и немного таинственной нотой. Уральцы в постановке Татьяны Багановой шокировали, высвободив откуда–то “из–под ложечки” трепет и хорошую дозу адреналина.

Представьте себе, что девушка играет в спектакле куклу: она падает, раскорячивается, принимая неестественные и неэстетичные позы (она же дура — кукла–то). При этом у неё отваливаются руки–ноги–голова. Приходит некто, собирает ее по запчастям, и потом у этих странных двоих возникает что–то духовное и сексуальное, переданное языком хореографии и музыкой небес (от Баха до Стравинского). Представили? Нет? Это потому, что вы не видели “Провинциальных танцев”. Накачанные балерины, мужчины–селедки, парень прохоровского роста без костей, голая невеста — это все они. Жутко интересное и соблазнительно–непонятное зрелище. Нет, ну, были те, кто говорил: “Фу, это невежественно — открывать попы, мне было неприятно смотреть на некоторые вещи”. “А что, в жизни вам так уж все вокруг симпатично?” — говорила я им. А искусство — такая же чертова жизнь. Разглядеть смысл, хотя бы попытаться — и что–то будет уже не зря...

“Мужчина под шубой”

енская половина человечества в кондовых серых фартуках и резиновых сапогах размашистым советским шагом передвигается по сцене–кухне. Затем начинает разделывать селедку: вымачивает, шинкует, добавляет морковку–картошку–свёклу–лук, укладывает слой за слоем в “шубу”. И все бы ничего, если бы роли вялых и никчемных селедок не играли мужики — толстые, тонкие, длинные, хилые и крепенькие, лысые, в трусах и носках, не могущие поначалу самостоятельно двигать конечностями (более беспомощный образ трудно придумать в принципе).

Весь спектакль занимает процесс преображения селедки в некое кулинарное совершенство, экшн остается экшном до последней минуты. Зрителю предлагают ироничный эксперимент, претендующий на философию, модель матриархата по–кухонному: женщина делает из мужчины то, что ей надо, одновременно облагораживая, одухотворяя плоть, давая ему новое значение, новую жизнь. Она и любит его потом такого, своими руками созданного.

Пигмалионистые бабоньки в рабоче–крестьянских косынках, с угловатыми движениями дворничих, со временем двигаются плавнее и изящнее, из–под безликих платков выбиваются нежные локоны и девичьи косички, их танцы с “хвостами” постепенно становятся подчеркнуто парными, позже — романтичными и даже страстными. “Селедки” в руках умелиц реанимируются на глазах. То ли это означает, что дело сделано, и теперь их можно уверенно потреблять, то ли созданное оживает настолько, что способно изменить самих создательниц.

Как они могут так пить Чай?

пектакль “Полеты по время чаепития” окончательно убедил тех, кто до этого посмотрел “Жизнь с селедками” и “Свадебку”, в том, что современный танец как вид искусства обладает собственными эстетикой, подходами и кодовыми символами.

“Полеты” выдали ребус: разбросанные, как путающиеся мысли, картинки, гротескные и абсурдные персонажи в балаганных, клоунско–сказочных костюмах, взятых напрокат у самого Кэрролла. Всю дорогу там тикает и вращается пчела, спешат великаны, семенят и тыкаются во что попало карлики, королевы обмакивают шевелюры в ведра с водой, расплескивая свою власть на всю округу, а гусеницы собираются “лошариком” и укладываются почивать среди всего этого сумбура под названием сон... Или жизнь во сне, или жизнь без сна... Сумасшествие (вот нужное слово) выражено в движениях, жестах, музыкальных аранжировках из “Апокалиптики” и еще чего–то виолончельного.

Ересь? Не то слово. Я еще о главном не сказала — белое платье как живой персонаж, открывающий все тайны женской натуры, живет на сцене собственной жизнью, создавая вокруг себя накал страстей, метущееся туда–сюда, горячее какое–то действо. У “Провинциальных танцев” вообще может быть на сцене два, три, а то и четыре плана одновременно. И одно не отвлекает от другого, наоборот, ассоциации выстраиваются в ряд, создавая единый визуальный фронт.

Про что этот спектакль, сказать невозможно. Смысл появляется не во время, не после просмотра, а как–то вне его. Не всегда уместно вопрошать: “Что этим хотел сказать автор?”. А что увидел ты? Вот что самое важное на самом деле. Увиденное в фантасмагорических “Полетах” могло быть откровениями, спрятанными далеко от самого себя, и обыкновенной игрой в гольф перевернутыми фламинго на поляне у дворца,– это же так очевидно...

Марина КАЛИНИНА. Фото Владимира МАКУШКИНА.